Изд. книгопродавца А. Смирдина. Том первый. Александров. Марлинский. Давыдов. Зотов. Кукольник. Полевой. Пушкин. Свиньин. Сенковсикий. Шаховской. Спб. 1839 . (Отрывок.)

Альманах в пятьдесят два печатных листа , в огромное in folio или в небольшое in quarto ; альманах, роскошно напечатанный, вмещающий в себе четырнадцать статей знаменитейших русских писателей — от Пушкина до Зотова, с их портретами, с десятью картинками, превосходно нарисованными в России и превосходно выгравированными на стали в Лондоне — альманах-чудо!.. Как он родился, где он родился?

Как? — не знаем; где? — в Париже. Там выдумана была книга — у нас память хороша, мы не забыли и, по старой привычке

пользоваться чужим примером, решились издать книгу ровно .

Зачем только сто? — Зачeм не тысяча, не сто тысяч? — Статей негде взять? — Вздор! — таких статей, как или , не оберешься — стоит только кликнуть клич. Авторов нeт такого числа? — Пустое! — Рафаил Михайлович Зотов открыл собою бесконечную вереницу самородных гениев... Помилуйте, кому не лестно видеть свой портрет превосходно выгравированный на стали; видеть свою статью в книге рядом со статьей Пушкина?.. Да для одного этого иной поневоле сделается писателем... Вот другое дeло — приятно ли Пушкину быть в подобном обществе?.. Да что на него смотреть — вeдь жаловаться не будет!.. Десять томов этого альманаха намерен издать А. Ф. Смирдин : в каждом томе будут статьи десяти авторов, десять портретов и десять картинок. Первый том заключает в себe статьи писателей, поименованных в его заглавии. Первый... но мы устроим свой порядок, по которому первым бесспорно должен быть Пушкин, а не Сенковский с Зотовым.

, посмертное сочинение Пушкина, драматическая поэма ... Герой этой небольшой драмы — «Дон Хуан», тот самый, который является героем в либретто знаменитой оперы Моцарта; но у Пушкина общего с этим либретто только имена действующих лиц — дона Хуана, донны Анны, Лепорелло, а идея целого создания, его расположение, ход, завязка и развязка, положения персонажей — все это у Пушкина свое, оригинальное. Поэма помещена не более как на тридцати пяти страницах, и несмотря на то, она есть целое, оконченное произведение творческого гения; художественная форма, вполне обнявшая бесконечную идею, положенную в ее основание; гигантское создание великого мастера, творческая рука которого, на этих бедных тридцати пяти страничках, умела исчерпать великую идею, всю до малейшего оттенка... Просим не принимать наших слов за суждение: нeт, они не суждение, они — звуки восклицания, междометия... Суждение требует спокойствия — не того пошлого рассудочного спокойствия, источник которого есть мелкость и холодность души, недоступной для сильных и глубоких впечатлений, — нет, того спокойствия, которое дается полным удовлетворением изящным произведением, полным восприятием его в себя, полным погружением в таинство его организации... Чтобы оценить вполне великое создание искусства, разоблачить перед читателем тайны его красоты, сделать прозрачной для глаз его форму, чтобы сквозь нее он мог подсмотреть в нем великое таинство присутствия вечного духа жизни, ощутить его благоуханное веяние, — для этого требуется много, слишком много

по крайней мере гораздо больше, нежели сколько мы можем сделать... Торжественно отказываемся от подобного подвига и признаем свое бессилие для его совершения... Но для нас оставалось бы еще неизреченное блаженство передать читателю наше личное, субъективное впечатление, пересказать ему, как потрясались, одна за другой, все струны души нашей; как дух наш то замирал и изнемогал под тяжестью невыносимого восторга, то мощно восставал и овладевал своим восторгом, когда перед ним разверзалось на минуты царство бесконечного... Но мы не можем сделать этого... Мы увидели даль без границ, глубь без дна,— и с трепетом отступили назад... Да, мы еще только изумлены, приятно испуганы, и потому не в силах даже себе отдать отчет в собственных ощущениях... Что так поразило нас? — Мы не знаем этого, но только предчувствуем это, — и от этого предчувствия дыхание занимается в груди нашей и на глазах дрожат слезы трепетного восторга... Пушкин, Пушкин!.. И тебя видели мы... Неужели тебя?.. Великий, неужели безвременная смерть твоя непременно нужна была для того, чтобы мы разгадали, кто был ты?..

сильно разманивает любопытство читателя только одним намеком на характер героини... Впрочем целого она не представляет, а как отрывок — слишком мала, и потому только при имени Пушкина может иметь особенную цену.