ГЛАВА ХХVII.

Рotentes Romanorum hic nos relegnovit.

(Надпись, сделанная римлянами на камнях в базилике).

Товарищеский круг Вадима распадался. Одни отправлены были на службу в дальние города России; человека

два осталось в Москве. Ник уехал в пензенское имение к отцу, Сатин в Симбирск, Александр весной – в Вятку. В это же время Зонненберг собирался на ирбитскую ярмарку; Иван Алексеевич предложил ему проводить Сашу до Вятки, – это ему было по пути, – водворить его на новом месте жительства, как некогда водворил в унииверситете, монтировать его дом и прожить с ним, пока тот осмотрится и привыкнет. Устроиться комфортабельно было нетрудно: с Александром была отпущена значительная сумма денег, кроме того, множество книг, платья, разных вещей, даже ящик с лучшими винами и холодные пастеты. Все это отдано было под сохранение Петра Федоровича, того самого, который охранял самого Сашу в продолжение его университетского курса, сидя в университетских сенях, пока он слушал лекции и на козлах с кучером, когда возвращался с лекций домой.

Саша часто переписывался с родителями, а еще чаще с Наташей.

Монтируя дом Саши, как выражался обыкновенно Иван Алексеевич, Зонненберг накупил множество ненужных вещей, между тем, для поддержания блеска дома, вместо одной необходимой лошади, купил трех. Кроме блеска, он сильно рассчитывал на эту тройку лично для себя, надеясь, что она придаст ему много веса в глазах живших против них барышень, – Зонненберг был страшный волокита и приятно уверен, что ни одна женщина не устоит против него.

В саду, принадлежавшем к дому, занимаемому Сашей с Зонненбергом, находился еще дом, у которого ставни были заперты. В одно утро ставни растворились и они узнали, что дом этот занял приезжий чиновник, старый и больной, с молодой, образованной женой, интересной блондинкой и с детьми.

Саша с ними познакомился, увлекся молодой женциной, и с месяц продолжался запой любви. Потом на него стали находить минуты тоски, он искал рассеяния. В письмах к Наташе, среди слов дружбы, проявлялась досада на себя. Ее писем он ждал, как отрады. Любовь к блондинке откипала.

«Эта любовь,» – говорил нам Саша впоследствии,

рассказывая о жизни своей в Вяткe: – «уяснила мне мои чувства к Наташe. Образ отсутствующей вступил в борьбу с настоящей, и она стала ревновать, стала искать вокруг себя, кто ее соперница. Несколько времени думала на живую, молоденькую немку, которую я любил как прелестное дитя, и с ней отдыхал. Положение мое усложнялось; я малодушно ждал перемены от времени и обстоятельств, страдал, страдания мои были так жгучи, так ядовиты, душа порой падала с своего рая, оскорбленная, обиженная, мне хотелось передать стон свой и немую боль разлуки и мысль свою, – для этого надобен был человек - друг. Господи! как я искал такого человека. Есть люди, у которых мысль так сильна что [ внутренней жизни находят] удовлетворение, мне же природа не дала столько созерцательности. Я привык к людям, я любил их».

Долго не находил в Вятке Александр симпатичного себе человека, как 23-го ноября 1835 г. на одном вечере встретился с только-что прибывшим в Вятку Александром Лаврентьевичем Витбергом. Саша снова услыхал давно отвыкнувшим ухом святые слова: изящное, поэзия ; понял гениального человека, полюбил его – и они сблизились. Несмотря на то, что Витберг был много старше Саши, художник был рад найти человека, с которым мог говорить об искусстве. Так как семейство Витберга еще не приезжало, то он и поселился в одном доме с Сашей. Зонненберга уже не было и они вдвоем устроили какую-то артистическую жизнь; что-то строгое, монастырское парило в их квартире. Целые дни они проводили в оживленных, нескончаемых беседах, часто вечерами засиживались до глубокой ночи, поверяя друг другу думы свои; в Витберге было высокое религиозное образование.

«Она,» – говорил потом Саша, вспоминая о Наташе: – «едва указала мне Бога и я стал веровать. Пламенная же душа артиста переходила границы и терялась в темном, но величественном мистицизме, и нашел в мистицизме больше жизни и поэзии, нежели в философии. Благословляю то время!»

Когда приехало семейство Витберга, артист должен

был низойти с поднебесья и хлопотать о нуждах будничной жизни. Беседы его с Александром сделались реже и короче.

«Странно,»– замечал Саша: – «что нет перехода между новым поколением и старым. Об искусствах, о науках мы никогда не спорили друг с другом, понимали друг друга, тут был артист; но как скоро доходило до жизни – овраг нас делил, и я с прискорбием прятал свою тайну в душу свою, боясь его полезного, опытного мнения».

Тысячу раз вертелось у Саши на языке высказать Витбергу о том, что наполняло и что тяготило его; но страшная мысль, что услышит в ответ: «а думали ли вы о препятствиях и вполне ли убедились, что это не мечта?» – зажимала рот. А он бы, может, и не сказал этого никогда, вся вина его была – зачем он мог предполагать, что тот это скажет. Он молчал, жалея разрушить их дружбу и находил, что с одной стороны одиночество его продолжается.

Около того времени Саша познакомился с семейством одного аптекаря. Аптекарь звал его много раз. В один вечер, не зная, что делать, он отправился к нему. Его встретил самый теплый прием. Через час он был приятель, через два – короткий знакомый. Саша любил всегда немцев, любил их некрасивую радость, их простодушный разговор. Аптекарь был целиком из комедии Коцебу. Его рассказы о Греции, о Египте, вечный разговор об экономии чрезвычайно напоминали насмешки над нeмецкой рассчетливостью и страстью к политике, к чалме с удивительными именами Али-паши, Ипсиланты, Мехмет-Али. Давно уже дела Греции были сданы в архив, а нeмцы все еще продолжали говорить об Инсарe, Хиосе, Боцарисе. За то, что Саша удовлетворял его вопросы, он впадал в удивление к его талантам, и часто говорил: «Es ist doch schandlich, der Freiherr so viel studirt, und sind noch so jung», несмотря на то, что я почти ничему не учился и вовсе не был freiherr , говорил Саша. «Немец – это вещь технологическая» – замечал он: – «немка – или кухарка, или существо идеальное». Жена аптекаря не была кухарка – бледная, болезненная, она напоминала чистейшее германское племя,

какое только живет в Остзейских провинциях. Внутреннее сознание неизлечимой болезни развивало в ней, как и вообще в каждом человеке неизлечимо больном, – особую меланхолию. Александр заставал ее всегда молчащую и нередко со слезами на глазах. Муж не понимал ее. У них жила молодая девушка, приехавшая из Ревеля в эту даль, в эту глушь, из пламенной дружбы к Луизе. Такое пожертвование было чистым героизмом. Семейство это прибыло в Вятку не задолго до приезда Александра и с восхищением слушало немецкий язык на чужой стороне.

Саше у них было приятно. Он начал ходить к ним иногда. Молодая девушка, прелестная собой, огненная, живая, наивная, как дитя, не знала света, не знала людей и с ребяческим удивлением смотрела на них, живя безотчетно, как ласточка в небе, как роза на ветке.

Глядя на нее, он думал, что общество, в которое она, Полина, попадет, обидит, убьет ее нежную душу, ему стало жаль ее и он сблизился с нею. Они сблизились шутя. Она откровенно радовалась его приходу, и едва узнала его, как отгадала священную, мистерию его души и указала на нее полуребяческим перстом. Она больше поняла – нежели могла высказать. И вот для Саши открылось море симпатии и дружбы. Он подал руку Полине, так звали эту девушку, рассказал ей свою повесть и назвал другом, сестрою.

Возможность этого мудрено понять тому человеку, которого обстоятельства не отдаляли от всего родного, не забрасывали в чужой край, к чужим людям; мудрено понять и всю отраду симпатии, весь отдых от страдания, который содержится в глубоком, сердечном участии. Кто испытал, тот знает, тот поймет.

Девушка эта принесла с собою из своей Германии пламенную, мечтательную душу, взлелеянную нежным эстетическим воспитанием.

«Как мило развертывался этот цветок перед моими глазами,» – вспоминал о ней Саша.– «Мне становилось грустно без нее. Я любил смотреть на ее огненные глаза, на ее темные кудри, любил смотреть на ее шалости. Я рассказывал ей нашу встречу, разлуку, переводил ей письма. Она еще никогда не встречала

эти бурные бытия, эти schwankende Gestalten, и робко повeряла мнe свою мысль – мысль с улыбкой и слезой, и я берег эту мысль, напоминавшую мнe ее. Она все больше привыкала ко мне, все больше и больше делалась мне сестрой. Сначала я боялся испугать ее пространным, безграничным миром фантазии; я переводил его на ее язык и он легко на нем выражался; к языку порядочных людей я никак бы его не приладил. Ежели вы не понимаете – почему я, отданный навек одной, вдруг так сдвинул мое существование с этой девушкой, я не берусь объяснять.»

Итак, maestro при своем обширном уме, по мнению Саши, не мог понять, а эта девушка поняла, и поняла потому, что смотрела просто глазами природы.

Часто утомленный, недовольный собою, Александр приходил к ней и отводил душу свою; она его, грустного, развлекала песнями Шиллера , пела ему и баркароллу из , и молитву из , и много раз вылечивала его: волнение души утихало и он спокойнее приходил домой. В другиe минуты прибегал делиться с ней счастьем, раcсказать мечты свои, и она ее – незнаемую – любила.

Когда Саша оставил Вятку, то не раз обращал к ней печальные взоры.

А она? Она молила ему счастья с другой и плакала, плакала долго.

Несмотря на симпатическиe отношения Александра к Полине, задушевныe беседы его с Витбергом не только что не охладевали, напротив, становились все жарче и задушевнее и, наконец, отразились на религиозных убеждениях Саши. Строгая догматическая речь художника увлекала и покоряла своему влиянию молодого человека. Как сильно было это влияние, можно лучше всего видеть из переписки знаменитого художника с его молодым другом, когда тот оставил Вятку. Письма эти любопытны не богатством и разнообразием содержания, но как непреложное свидетельство нравственной силы Витберга.

Эти письма относятся ко многим подробностям жизни Витберга и могут служить значительным историческим

документом к жизни и нравственному облику великого художника.

В исходе 1837 года Саша был переведен из Вятки во Владимир, на службу в канцелярию владимирского губернатора Куруты – превосходного человека.

29 декабря в сумерки Саша выехал из Вятки. Семейство Витберга провожало его. Туман пороховым дымом завешивал все, ветер дул с запада, Сашу провожали до Бахты и простились.

Еще с дороги у Саши началась правильная переписка с друзьями, оставшимися в Вятке, где, сколько можно судить по некоторым местам из его писем ему жилось далеко не дурно.

Первое письмо А. Л. Витберг получил от своего друга из Полян, находящихся в 46 верстах от Нижнего Новгорода. Он писал:

«Сюда приехал я в первом часу. Итак, обнимемся, Александр Лаврентьевич и все ваши! Вот вы все перед глазами. А Эрн отдал ли яблоки пуще всего? Я сижу в пресквернейшей избе, наполненной тараканами, до которых m-me Medwedeff небольшая охотница, и пью шампанское, до которого m-r Widberg не охотник. Оно не замерзло и я имел терпение везти его от Бахты, а дурак станционный смотритель спрашивал: «виноградное, что ли-сь?»,– Нет, из клюквы! сказал я ему,– и он будет уверять в этом проезжих. Из Нижнего буду писать соmme il faut , а здесь ни пера, ничего, зато дружбы к вам много, много. Перед вами вспомнил только кого?

Sapienti sat. Александр».

1-го января 1838 года. Нижний Новгород.

«Еще раз поздравляю вас, Александр Лаврентьевич, с новым годом; как-то вы провожаете его? Я живу одиноко в гостинице с вечной одной мечтой и временами с вами, запивая вином слезу горячую. Наша встреча была важна. Вы, как Виргилий, взявшийся вести Данта, сбившeгося с дороги; жаль, что вы поступили не совсем так, как Виргилий, – он довел Данта до Беатричe, а вы должны были покинуть меня на Бахте. Извините, что кончил глупостью.

Вы понимаете, – ну, стало, довольно. Прочтите мое письмо к Эрну – оно напомнит вам меня... Прощайте!»

3-го. января, Владимир.

«Так как христианин останавливается в благоговейном трепете, не входя в храм, на паперти, так и я остановился перед Москвою. Еще нога пилигрима не так чиста, чтобы коснуться святого града. Москва! Москва!»

«А как все переменилось!! здесь на каждом шагу виднеется Москва; entre nous soit dit , теперь только я понял, что в смысле внeшней жизни Вятка лишена всeх гражданских удобств и что мы только прижились. Зато славные люди там».

5-го января. «О порядкe моей жизни обязуюсь рапортовать нижеcлeдующее: отвык обeдать, eм ужасно мало, кофе пью еще больше, совершенное ниспровержениe гражданских обыкновений! Сегодня для курьеза буду обeдать в 7 часов, а вчера совсeм не обeдал. Прошу в отвeт писать о всем вашем. Александр».